Философия смерти

Русская философия смерти

Статейка с душком, так что смотрите, не испачкайтесь. Используются всякие непонятные словеса — это мне понравилось. Также прилагается достаточно большой список литературы.

Источник: глава из сборника «Смерть как феномен культуры», 1994. Автор К.Г. Исупов.

Смерть не имеет собственного бытийного содержания. Она живет в истории мысли как квазиобъектный фантом, существенный в бытии, но бытийной сущностью не обладающий. Танатология молчаливо разделила участь математики или утопии, чьи «объекты» — суть реальность их описания, а не описываемая реальность. Если в архаическом мифе и образах искусства смерть ещё может получать эстетические объективации, если историческая психология изучает эволюцию идеи смерти [1], что позволяет выйти на специфическую типологию культур [2], то философия смерти так и не родилась: проблемная фактура танатологии без остатка проецировалась в витальный план.

В пёстрой картине типов поведения эпохи можно назвать только одну специфично русскую форму самоотверженного (и даже экстремального в своем надчеловеческом героизме) вызова смерти и смертности: юродство. В трагической фигуре «божьего шута» (так назовет Л. Карсавин юродивого в своей «Поэме о Смерти», 1932) на Руси состоялась первая смерть изображающей смерти: она поражена в правах онтологической изобразительности, потому что её не замечают. Юродивый презрел своё тело и тем «выпал» из сплошь детерминированного смертью натурального ландшафта смертного мира.

В XIX в. усилились интонации, с которыми в проповед- нической литературе рассуждают о «смерти второй». В сочинениях святителя Игнатия Брянчанинова вся жизнь малых мира сего рассмотрена в тени угрозы человеку от мирового Ничто [5]. Удвоение смерти создало миф об эволюции смерти. Горизонт смерти-кончины не стал ближе, но оказывался все притягательнее. Идея судьбы как школы смерти — не новая, но православная этика придала ей интригующий характер [6]. Когда-то «memento тоге» означало: «торопись жить», а теперь: «торопись умереть» и «учись умирать».

Персонологическая проработка темы смерти в XIX в. принадлежит не философам, а писателям. В творчестве Пушкина окончательно снимается запрет на исследование проблем смерти и судьбы. Пушкин не отворачивался от горестного зрелища изображающей смерти, но он, свидетель пластично иерархизированного мира, предпочел смерть изображенную. Пушкин не был одержим кошмаром Страшного Суда, как Чаадаев; не стал поэтом мировой меланхолии и скорби. Расставивший все вещи мира на свои места, Пушкин — демиург русского эстетического Космоса -изобразил смерть как загадку в ряду загадок бытия, но. не более. Смерть и жизнь «сняты» для него в общем порядке Бытия. Этого эстетического такта не хватило В.Печерину, автору мистерии «Торжество Смерти» (1837), который знал только один способ личного противостояния мировому Хаосу: эстетизация жизни, организованной как «роман» [7].

Трагическая акцентуация смерти предпринята Тютчевым, автором монументальных свидетельств изображающей смерти (Malari,a, 1830 ). Классический репертуар романтического танатоса Тютчев осложняет темами смертоносной любви поэта-небожителя и эротического суицида.

Подлинным культом смерти отмечена проза Гоголя. Давно известно особое пристрастие Гоголя к изображению мертвецов, всяческой нежити. Логика абсурда в «Ревизоре» и поэтика загробья в «Мёртвых душах» порождают фантасмагорию монстров, князей тлена, зооморфных чудовищ. Живое и мёртвое меняются местами. Однако гоголевский театр теней не стал эпосом Смерти. Зло в Гоголе захлебнулось собственным избытком: в тексте поэмы нашли своё место и пиршественные образы, и историософия надежды, и то, что М.Бахтин назвал «катарсисом пошлости».

На Гоголе русская культура почти исчерпала позитивные попытки понять смерть в пределах эмпирии.

Эмпирическая смертность живого не загадочна, ибо в ней, внутри фиксированной опытом общей судьбы, еще нет полноты практики Провидения, загадочного по определению. Трансцендентная загадка смерти оформляется, когда её начинают понимать как иное жизни. О каких поступках может идти речь применительно к «той» жизни? Но речь идёт: в смертную судьбу вносится фабульный (событийно протяженный) момент-вектор посмертного пребывания в его трансцендентных качествах. Смерть в аспекте конечного перестала удовлетворять мысль и стала бесконечной, обнаружила типы и структуры, стала жизненной проблемой. Теперь вопрос о смерти – это вопрос о смысле смерти, а мёртвого смысла не бывает. Бесконечная смерть — амбивалентный перевёртыш бесконечной жизни.

В.Соловьёв проницательно указал на истинный источник предсмертных терзаний Ивана Ильича: героя пожирает тоска по собственной смерти, его сознание не разомкнуто навстречу смерти другого. – и тем оно лишает себя благородной альтернативы страха – катарсиса, который ждал его на пути сочувственного внимания к ближнему [13]. По Соловьеву, замкнутость на мысли о личной смерти — это результат богоборческого посягания на Божье дело и Божье ведение. Страх смерти — искус человекобога (2, 98; 2, 315). Поздний Соловьёв отстаивает мысль о «разумной вере» во «всеобщее воскресение всех», поскольку только оно и есть «подлинный документ подлинного Бога» (2, 733), удостоверяющий и человека как центральную ценность Божьего мира.

Конфессиональный догмат о воскресении современник Соловьева развернул в практическую программу воскрешения отцов. Автор этого проекта извлек из потрясшего его зрелища изображающей смерти не те уроки, что достались Л.Шестову (он счёл смерть экзистенциальной насмешкой над здравым смыслом) или Бердяеву (расколовшему свою картину мира Смертью на двуплан Бытия). Замысел Фёдорова был вполне демиургический: осуществить онтологическую реформу Вселенной, изгнать из неё смерть и тем устранить главный ущерб бытия. Фёдоров был охвачен эмпатией сиротства (и биографического, и космического); своим долгом он положил научить людей тому, как вернуться к братскому состоянию [14].

Русская философия смерти пытается в XIX в. замкнуть перспективы дольнего мира на образы спасённых лиц (Достоевский), Всеединство вечного Воскресения (Соловьев), в утопиях тотально воссозданных поколений (Фёдоров) и грядущего царства «бессеменных святых» (Розанов). Эти мифологемы вошли в религиозный опыт следующего века, но претерпели существенную переадресацию: XIX в. любил жизнь и мог ещё благоговеть перед её возможностями. Начальные десятилетия нашего века вручили философам в качестве ближайшего объекта новый тип человека, жить не желающего и изверившегося в жизненных ценностях. Новая иммортология по многим направлениям развивается в формах философической профилактики суицида. В глазах XX в. Космос изображающей смерти отчетливо и неотвратимо преобразуется в трагедию вселенского самоубийства.

Идея структурности вещей бытия, в сочетании с символическим опытом чтения «текста мира» (гиперсемиотизация Натуры) позволили ХХ-му веку осуществить чрезвычайно важную (не отрефлектированную современниками) онтологическую реформу. Смысл её состоял в признании за природой свойств уровневого взаимоозначения. Иллюстрацией пусть послужит нам несколько выходящий из хронологического ряда пример творчества А.Платонова, герой которого занимается достаточно странным делом: изготовляет деревянные копии железных предметов (сковородки, орудия крестьянского труда) или лепит из глины нечто, не имеющее аналогов в природе.

Обращенная онтология смерти раскрыта в центральном памятнике философской танатологии века — книге С.Булгакова. В диалектике взаимоозначающей тварно-нетварной Софии одолена Смерть как наследие падшего бытия. Приятие смертной муки бессмертным существом – Спасителем и Искупителем мира – укореняет возможность победы над тленом в смысловом теле Слова Завета, в событии кеносиса и в обетовании будущего века. Голгофа есть распятие смертного и воскресение в смерти. Умирание есть отпадение в одиночество гибнущей твари. Но в смерти, говорит Булгаков, «я познал себя включенным в полноту, в апокалипсис, в откровение будущего века».

Сегодняшним увлеченным читателям сочинений на тему «жизнь после жизни» [15], в которых обобщен клинический опыт самонаблюдений агонизирующих пациентов (т.е. изучены мгновения не «после», а «вместо» жизни), неплохо было бы вслушаться в то рассуждение Булгакова, где утверждается, что «умирание само по себе не знает откровения о загробной жизни и о воскресении. Оно есть ночь дня, сам первородный грех» [16].

Сходную картину единомножественной мистерии «я», поднявшихся к «Верховному «Я»» (целокупному Организму наследников спасения), построил А.Мейер («Заметки о смысле мистерии (Жертва)», 1933; «Глория (О Славе)», 1932-6).

Отдельный сюжет в истории русского Танатоса составила изображенная смерть, в частности, в литературе. Первое десятилетие века отмечено приоритетным влиянием этой темы; в параллель ей философская публицистика культивирует апокалипсис культуры, эсхатологические пророчества и образ Антихриста. В 1910 г. выходит альманах «Смерть» с обзором литературной танатологии [17], а ещё раньше — группа «Литературного распада» с позиций почти марксистского иммортализма подвергает критике декадентски-богемное любование смертью [18]. Будущий историк отечественной мысли о смерти оценит и импрессионистическую прозу Рафаила Соловьева («Философия смерти». М., 1906), и исповедальный анализ страха смерти в романе В.Свенцицкого «Антихрист» (1908), и тексты Ф.Сологуба — поэта трагического пессимизма [19].

Проблемы эстетической танатологии развернуты в антропологических сочинениях М.Бахтина 20-х гг. По его мысли, «я» не в состоянии осознать событие своей смерти со своего собственного места. Она может быть лишь увидена «другим», в видении которого моя жизнь получает эстетическое спасение-завершение: «Память о законченной жизни другого (. ) владеет золотым ключом эстетического завершения личности. (. ) Помыслить мир после моей смерти я могу.

Конечно, но пережить его эмоционально окрашенным фактом моей смерти, моего небытия уже я не могу изнутри себя самого, я должен для этого вжиться в другого или в других, для которых моя смерть, мое отсутствие будет событием их жизни; совершая попытку эмоционально (ценностно) воспринять событие моей смерти в мире, я становлюсь одержимым душой возможного другого, я уже не один, пытаясь созерцать целое своей жизни в зеркале истории, как я бываю не один, созерцая себя в зеркале». Особую ценность для истории Танатоса представляет анализ Бахтиным изображенной смерти у Достоевского (в его мире «смерть ничего не завершает, потому что она не задевает самого главного в этом мире — сознание для себя») и Л. Толстого (для овеществленного сознания его героя смерть обладает «завершающей и разрешающей силой») [22].

В контраст шестовскому отчаянию русская традиция Танатоса знает и смиренные размышления И. Ильина: в книгу «Поющее сердце» (Мюнхен, 1958) он включил «Письмо о смерти» и «Письмо о бессмертии», в которых православная дидактика Танатоса строится в традиционном европейском аспекте достоинства личности.

Концепции воскрешения и метаисторических аннигиляции смерти в XX в. перестали выполнять компенсаторные функции (по отношению к страху жизни и страху смерти). Они, конечно, сохранились в списке предметов богословских дискуссий и конфессиональных предпочтений, но по эту сторону бытия все чаще смотрят на них с чувством некоторой неловкости.

Философия смерти создается взрослыми людьми, их угрюмому позитивизму мы обязаны маскировкой танатологии под какие-нибудь «этюды оптимизма» [25]. В детях открыта творческая юность мира и рвущая смертные оковы витальная энергетика. Так полагал автор жизненной концепции «творческого поведения» — М.Пришвин: «Если творчество есть сила освобождения от цепей, то это же самое творчество может и сковать цепь: как сохранить силу творчества до решимости схватиться с самой смертью? (. ). Сила творчества сохраняется теми же самыми запасами, какими сохраняется на земле вечное детство жизни во всех его видах» [26].

Мысль героя Достоевского о невозможности оправдания мира, стоящего на крови ребенка, запала в память русской культуры. В картине мира А.Платонова рушится мироздание, если в нем погибает его центральная ценность и предмет культа: ребёнок. Мир, в котором нашлось место для детских могил, не готов для жизни: «Жить на земле, видно, нельзя ещё, тут ничего не готово для детей» [27].

Параллельно литературно-эстетической метафизике и теологии детства [28] развиваются и культурно-исторические его трактовки. Они связаны со специфическими рефлексами «русского эллинства», которыми так плотно насыщены тексты, вроде «Младенчества» Вяч. Иванова и мемуаров о своем детстве П. Флоренского.

В греческой детской Европы мы получили культурный иммунитет от смерти. За нашими плечами — опыт её отрицания в масштабах исторически адекватного возраста. Пастернак писал в «Охранной грамоте»: «В возрастах отлично разбиралась Греция. Она остерегалась их смешивать. Она умела мыслить детство замкнуто и самостоятельно, как заглавное интеграционное ядро (. ). Какая-то доля трагизма, по её мысли, должна быть собрана достаточно рано в наглядную, мгновенно обозримую горсть. Какие-то части здания, и среди них основная арка фатальности должны быть заложены разом, с самого начала, в интересах его будущей соразмерности. И, наконец, в каком-то запоминающемся подобии, быть может, должна быть пережита и смерть» [29].

Культурология Смерти и метафизика Танатоса, встретившись на почве эллинских симпатий русской мысли, придали ей особый привкус трагического оптимизма. Мандельштам, твердо знавший, что культура не ведает смерти, готов распространить эллинскую иммортологию на всё историческое содержание христианства: «Христианский мир – организм, живое тело. Ткани нашего мира обновляются смертью. Приходится бороться с варварством новой жизни, потому что в ней, цветущей, не побеждена смерть! Покуда в мире существует смерть, эллинизм будет, потому что христианство эллинизирует смерть. Эллинство, оплодотворенное смертью, есть христианство» [30].

Русские интуиции смерти и опыт её переживания в родной словесности и искусстве почти не изучены. Настоятельной современной потребностью, отвечающей духовной конъюнктуре дня, является собирание и издание памятников отечественного размышления над смертью. Уже само по себе это дело есть борьба со смертью. Музыкой смерти переполнен кризисный космос нашей культуры. Но партитура её неплохо изучена русскими мыслителями. Наш долг — вернуться к этим страницам и заново перелистать их в прощальном Свете Невечернем плывущего во тьму второго тысячелетия.

[2]. Седов Л. Типология культур по критерию отношения к смерти.

[3]. Топоров В.Н. О космологических источниках раннеисторических описаний.

[4]. Радищев А.Н. О человеке, его смертности и бессмертии.

[5]. Брянчанияов И. Слово о смерти. 6-е изд. М., 1900;

[6]. См., в частности: Савонарола Дж. Проповедь об искусстве хорошо умирать.

[7]. Печерин B.C. Замогильные записки (Apologia pro vita mea).

[8]. Достоевский Ф.М. Полн.собр.соч.: В 30 т.

[9]. Ср.: «Если смерть — величайшая опасность, то надеются на жизнь; если же узнали о еще боле ужасной опасности, то надеются на смерть. И если опасность так велика, что смерть стала надеждой, то отчаяние есть отсутствие возможности смочь умереть» (Кьеркегор С. Болезнь к смерти (1849) // Антология мировой философии: В 4 т. Т. 3. М., 1971. С. 731).

[10]. О страхе смерти см.: Шперк Ф.Э. О страхе смерти и принципе жизни.

[11]. Толстой Л.Н. «О значении религии жизни и религии смерти».

[12]. О смерти: Мысли разных писателей: Собрал Л.Н.Толстой.

[13]. Соловьев B.C. Соч.: В 2 т. 2-у изд. Т. 2. М., 1990. С. 526-528 (Далее в тексте указываем том и страницу этого издания). Ср.: «Жизнь обладает бесконечной ценностью лишь в том случае, когда субъект в качестве духовного, самостоятельного субъекта является единственной действительностью; в справедливом ужасе он должен считать себя отрицаемым смертью» (Гегель Г.В.Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 2. М.,

1977. С. 193). Соловьев утверждает: «То, что (. ) смерть есть необходимость безусловная — для этого нет даже тени разум- ного основания» (Цит. изд. С. 527).

[14]. Федоров Н.Ф. Соч. М., 1982. С. 109; Ср.: Брюсов В. О смерти, бессмертии и воскрешении.

[15]. См., например: Жизнь земная и последующая / Сост. П.С.Гуревич, С.Я.Левит. М., 1991.

[16]. Булгаков С.Н. Софиология смерти.

[17]. Абрамович Н.Я. Смерть и художники слова.

[18]. В первом выпуске «Литературного распада» опубликованы статьи М.Морозова «Перед лицом смерти» (ср. Горс- кий А. Пред лицом смерти. Б/м., 1928) и П.Юшкевича «О современных философско-религиозных исканиях» (СПб., 1908).

[19]. См., в частности, его сб. «Жало смерти» (М., 1904; Рец.: Иванов Вяч. Рассказы тайновидца).

[20]. Свенцицкий В.В. Антихрист: Записки странного человека. 2-е изд. СПб., 1908. С. 42.

[21]. Трубецкой Е.Н. Свобода и бессмертие.

[22]. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.

[23]. Булгаков С.Н. Друг Жениха: О православном почитании Предтечи. Париж.

[25]. Волжский (А.С.Глинка). Проблема смерти у проф. Мечникова.

[26]. Пришвин М. Незабудки. М., 1969. С. 59.

[27]. Платонов А. Течение времени.

[28]. См.: Семенов-Тянь-Шанский А. О детях.

[29]. Пастернак Б. Охранная грамота. Л., 1931. С. 16.

Философия смерти

Философия рассматривает смерть с точки зрения осознания смысла смерти как завершающего этапа человеческой жизни. Перед лицом смерти человек способен понять и оценить прожитую жизнь, наметить программу новой жизни на основе принятия иных ценностных установок и готовности их осуществить.

Древние египтяне рассматривали земное существование как подготовку к загробной жизни. Древние японцы считали, что человек после смерти продолжает жить в своих потомках. Трагическое отношение к смерти характерно для таких религий как буддизм, зароастризм (Иран), иудаизм, доасизм (Китай). Религиозно-философские движения в Древней Греции (VII — VI в. до н.э.) также драматически относились к смерти. В классический период древнегреческой философии были предприняты попытки преодоления страха смерти. Платон создал учение о человеке, состоящем из двух частей, — бессмертной души и смертного тела. Смерть, согласно этому учению, есть процесс отделения души от тела, ее освобождение из «темницы», где она пребывает в земной жизни. Тело, по мнению Платона, в результате смерти превращается в прах и тлен. Это учение в преобразованном виде впоследствии было воспринято христианством.

Иное понимание смерти характерно для философии Эпикура и стоицизма. Стоики, стремясь облегчить страх перед смертью, говорили о ее всеобщности и естественности, ибо все вещи имеют конец. Эпикур же считал, что смерти не надо бояться, ибо пока мы живы, ее еще нет, а когда она приходит — нас уже нет.

В христианстве смерть представляется как кара Адаму и Еве за совершенные ими грехи. Поэтому смерть характеризуется как недоступное разуму таинство, как нечто бессмысленное, противоречащее духовной сущности человека. Именно поэтому главным мотивом христианства является вера в спасение и преодоление смерти.

Проблема смерти по-своему решалась в философии известного голландского философа — Спинозы Спиноза (Spinoza, d’Espinosa) Бенедикт (Барух) (24.11.1632, Амстердам,- 21.2.1677, Гаага), нидерландский философ-материалист, пантеист и атеист. (XVII в.). Он считал, что свободный человек ни о чем так мало не думает, как о смерти. Мудрость человека, по мнению Спинозы, «состоит в размышлении не о смерти, а о жизни».

Если религиозные и идеалистические учения сравнительно легко справляются с проблемой бессмертия человека, то философы-материалисты, утверждая, что душа человека смертна и умирает вместе с телом, встают перед значительными трудностями при решении этого вопроса.

Известный французский философ М.Монтень Монтень (Montaigne) Мишель де (28.2.1533, замок Монтень, близ Бордо,-13.9.1592, там же), французский философ и писатель. отмечал, что «бессмертие обещают нам только Бог и религия; ни природа, ни наш разум не говорят нам об этом». [5,c. 102]

Подобную же позицию занимали философы — материалисты — Демокрит, Эпикур, Спиноза Спиноза (Spinoza, d’Espinosa) Бенедикт (Барух) (24.11.1632, Амстердам,- 21.2.1677, Гаага), нидерландский философ-материалист, пантеист и атеист., Гельвеций Гельвеций(Helvetius) Клод Адриан (31.1.1715, Париж,-26.12.1771, там же), французский философ-материалист, идеолог революционной французской буржуазии 18 в., Гольбах Гольбах (Holbach) Поль Анри [1723, Эдесхейм, Пфальц,-21.6.1789, Париж], французский

философ-материалист и атеист, идеолог революционной франц. буржуазии 18 в., Фейербах Фейербах (Feuerbach) Людвиг Андреас (28.7.1804, Ландсхут, Бавария,-13.9. 1872, Рехенберг, близ Нюрнберга), немецкий философ-материалист и атеист., Маркс, Чернышевский. Эту же точку зрения разделяют философы-материалисты XX века и многие ученые, придерживающиеся атеистического мировоззрения.

Отрицая возможность личного бессмертия, оставляя надежды на «загробную жизнь», философы и ученые, придерживающиеся атеистического мировоззрения, отказываются, тем самым, от возможности утешения, хотя бы и иллюзорного. Кроме того, перед ними открываются возможности совершения любых преступлений, ибо, как справедливо заметил Ф.М. Достоевский Достоевский Фёдор Михайлович [30.10(11.11).1821, Москва,- 28.1(9.2). 1881, Петербург], русский писатель., «если Бога нет, то все дозволено». Суд и воздаяние, ожидающие каждого верующего после смерти, этим людям не грозят.

Поэтому принятие атеистического мировоззрения должно быть органически связано с формированием высокой нравственной, правовой, политической и философской культуры, способствующей подготовке ответственного и высоконравственного гражданина.

Однако, проблема бессмертия в материалистической философии имеет свое собственное решение. Исходя из того, что процесс развития человечества органически связан с формированием мира культуры, складывающегося из материальных и духовных ценностей, системы их производства, сохранения, распределения, а также самого человека как ее творца и творимого, бессмертие каждого может быть обеспечено на основе вклада в развитие культуры.

Проблема смерти приобретает центральное значение у Фрейда. И центральной является именно проблема смерти, связанная неразрывно с проблемой времени. Проблема бессмертия вторична, и она обычно неверно ставилась. Смерть есть самый глубокий и самый значительный факт жизни, возвышающий самого последнего из смертных над обыденностью и пошлостью жизни.

Только факт смерти ставит в глубине вопрос о смысле жизни. Жизнь в этом мире имеет смысл именно потому, что есть смерть. Смысл связан с концом. И если бы не было конца, т.е. если бы была дурная бесконечность жизни, то смысла в жизни не было бы. Смерть — предельный ужас и предельное зло — оказывается единственным выходом из дурного времени в вечность, и жизнь бессмертная и вечная оказывается достижимой лишь через смерть.

Платон учил, что философия есть не что иное, как приготовление к смерти. Но беда лишь в том, что философия сама по себе не знает, как нужно умереть и как победить смерть.

Жизнь благородна только потому, что в ней есть смерть, есть конец, свидетельствующий о том, что человек предназначен к другой, высшей жизни. В бесконечном времени смысл никогда не раскрывается, смысл лежит в вечности. Но между жизнью во времени и жизнью в вечности лежит бездна, через которую переход возможен только лишь путем смерти, путем ужаса разрыва. Гейдеггер говорил, что обыденность парализует тоску, связанную со смертью. Обыденность вызывает лишь низменный страх перед смертью, дрожание перед ней как перед источником бессмыслицы. Смерть есть не только бессмыслица жизни в этом мире, тленность ее, но и знак, идущий из глубины, указывающий на существование высшего смысла жизни.

Не низменный страх, но глубокая тоска и ужас, который вызывает в нас смерть, есть показатель того, что мы принадлежим не только поверхности, но и глубине, не только обыденности жизни во времени, но и вечности. Вечность же во времени не только притягивает, но и вызывает ужас и тоску. Смысл смерти заключается в том, что во времени невозможна вечность, что отсутствие конца во времени есть бессмыслица.

Но смерть есть явление жизни, она еще по эту сторону жизни, она есть реакция жизни на требование конца во времени со стороны жизни. Смерть есть явление, распространяющееся на всю жизнь. Жизнь есть непрерывное умирание, изживание конца во всем, постоянный суд вечности над временем. Жизнь есть постоянная борьба со смертью и частичное умирание человеческого тела и человеческой души.

Время и пространство смертоносны, они порождают разрывы, которые являются частичным переживанием смерти. Когда во времени умирают и исчезают человеческие чувства, то это есть переживание смерти. Когда в пространстве происходит расставание с человеком, с домом, с городом, с садом, с животным, сопровождающееся ощущением, что, может быть, никогда их больше не увидишь, то это есть переживание смерти. Смерть наступает для нас не только тогда, когда мы сами умираем, но и тогда уже, когда умирают наши близкие. Мы имеем в жизни опыт смерти, хотя и не окончательный. Стремление к вечности всего бытия есть сущность жизни. И вместе с тем вечность достигается лишь путем прохождения через смерть, и смерть есть участь всего живущего в этом мире, и, чем сложнее жизнь, чем выше уровень жизни, тем более ее подстерегает смерть.

Смерть имеет положительный смысл. Но смерть есть вместе с тем самое страшное и единственное зло. Всякое зло может быть сведено к смерти. Убийство, ненависть, злоба, разврат, зависть, месть есть смерть и сеяние смерти. Смерть есть на дне всякой злой страсти. Никакого другого зла, кроме смерти и убийства не существует. Смерть есть злой результат греха. Безгрешная жизнь была бы бессмертной, вечной. Смерть есть отрицание вечности, и в этом онтологическое зло смерти, ее вражда к бытию, ее попытки вернуть творение к небытию. Смерть сопротивляется Божьему творению мира, она есть возврат к изначальному небытию.

Смерть — это совершенно естественное явление, она играла полезную и необходимую роль в ходе длительной биологической эволюции. Действительно, без смерти, которая придала самое полное и серьезное значение факту выживания наиболее приспособленных, и таким образом сделала возможным прогресс органических видов, человек вообще никогда не появился бы.

Социальное значение смерти также имеет свои положительные стороны. Ведь смерть делает нам близкими общие заботы и общую судьбу всех людей повсюду. Она объединяет нас глубоко прочувственными сердечными эмоциями и драматически подчеркивает равенство наших конечных судеб. Всеобщность смерти напоминает нам о существенном братстве людей, которое существует несмотря на все жестокие разногласия и конфликты, зарегистрированные историей, а также в современных делах.

Философия смерти

Однако, каждый умирает в одиночку. Поэтому (если он не Сократ) его пронизывает страх. Страх — один из главных врагов человека. Он мешает ему быть человеком в последние мгновения жизни, нарушает гармонию его взаимоотношений с миром, так как ввергает его в круговорот сиюминутных забот и суеты, отвлекает от духовного существования. В страхе перед концом люди торопятся жить, накапливая ненужное, судорожно цепляясь за каждый клочок ускользающего бытия.

Человек – единственное создание в природе, осознающее неизбежность своей смерти. Тем не менее, во все времена человек гонит от себя даже самую мысль о ее приходе, даже те из религиозных людей, кто в земной жизни всеми своими поступками как бы «заслужил» место в Раю, но и он не спешит занять его. Знаю 90-летнюю старушку, которая всю жизнь безвозмездно помогала церкви, убирала, при необходимости готовила благотворительные обеды для обездоленных и нищих, а умирать не спешит: — Как Богу будет угодно.

В Ведах рассказывается, что Яма был первым человеком, который умер и отправился в мир иной, став его самодержцем. Царем ада он нигде прямо не называется. В «Бхавишья-пуране» содержится рассказ о том, как Яма взял в жены смертную женщину. Он полюбил Виджаю, хорошенькую дочь брахмана, женился не ней и забрал в свою обитель Ямапури. Здесь он запретил ей заходить в южную часть своего обширного дворца. Некоторое время Виджая была послушна, но впоследствии любопытство победило, и, “думая, что у Ямы, должно быть, есть другая жена”, она вступила в запретную область и увидела там ад и души в мучениях. Среди мучимых душ была и ее мать. Она встретила там Яму и молила его освободить ее мать. Яма сказал, что освобождения можно достичь, только если кто-либо из родственников совершит жертвоприношение. Жертва была принесена, и теща Ямы получила свободу.

Еще один известный философ Древней Греции — Демокрит не признавал бессмертия души. Он считал, что не существует ничего кроме материального мира, который мы воспринимаем через наши органы чувств. А в этом мире, по его мнению, нет ничего, кроме атомов и пустоты. Как и все прочее, душа состоит из атомов, и, подобно всем прочим вещам, она со смертью тела распадается на атомы и перестаёт существовать. Правда, смерть, в представлении Демокрита, все-таки не абсолютный конец жизни, ведь теплота и чувствительность, присущи самим мельчайшим неделимым частичкам, значит, эти свойства неуничтожимы, как и атомы. Прекращается существование конкретной индивидуальной души, но ее «бессмертные» атомы могут войти в состав новой души.

Подземный мир. Древние греки верили, что, когда они умрут, их души перейдут в царство Аида, или подземный мир. Находился он глубоко в недрах земли, куда не проникает луч солнца. Греки полагали, что тени умерших попадали в Аид через пещеры, расселины или водные потоки -своеобразные проходы в мрачный загробный мир. Бог Гермес сопровождал души усопших в царство Аида. Пройдя через проходы и отверстия в земле, они оказывались на берегу Стикса, семь раз опоясывавшего царство мертвых. В рот покойному клали обол – монетку, которой тот расплачивался с Хароном, перевозившим его через реку Ахеронт. Его приток Стикс и выход из подземного мира стерег трехголовый пес Цербер (или Кербер). В его задачу входило не пускать живых в подземное царство и не допускать побега теней усопших.

Философия смерти

Не кто иной, как немецкий тяжеловес от философии Мартин Хайдеггер первым отказался рассматривать смерть, как метафизический переход из одного состояния в другое. Хайдеггер поместил смерть в сферу онтологии и определил ее как ключевой фактор бытия. Человеческое бытие Хайдеггер охарактеризовал как бытие-к-смерти, притом настаивал на том, что смерть есть позитивная характеристика человеческого бытия. Установка хороша, но аргументация слаба. Смерть, по Хайдеггеру, есть то, что делает человеческое бытие собственным, и через осознание смерти как собственной индивид получает возможность выхода за пределы несобственного, анонимного существования и открытия смысла бытия.

Против концепции Хайдеггера выступили два великих француза Альбер Камю и Жан-Поль Сартр. Камю — нобелевский лауреат, а Сартр от Нобелевской премии отказался.

Смерть оба рассматривают как отрицание всякого смысла.

Смерть, по Сартру, не только не приближает человека к постижению смысла бытия, но, напротив, является тому непреодолимой преградой. Смерть есть то, что выводит человека за пределы собственного существования. Смерть уничтожает возможность ее познать.

После Хайдеггера и Сартра ничего нового уже сказано не было. Теодор Адорно полагает, что рациональности смерти следует противопоставить рациональность освобождения, а столь интриговавший при Советах и разочаровавший впоследствии Герберт Маркузе утверждает, что ужасна не смерть сама по себе, а обстоятельства смерти. Как правило, люди умирают иначе, чем хотели бы умереть, и с сознанием того, что они жили не так, как могли бы жить. Потихоньку усилиями многих смерть из сферы онтологии перемещается в социологию. Психоаналитики узрели смысл бытия в борьбе Эроса с Танатосом, инстинкта жизни с инстинктом смерти, а Жан Бодрийяр, подхватив тезу Ницше о смерти как более значимом событии, нежели жизнь, определил историю цивилизации как процесс вытеснения смерти из сферы социального.

В России философия смерти представлена такими именами, как Владимир Соловьев, Николай Федоров, Василий Розанов, Николай Бердяев.

Если читать Бердяева — это большое удовольствие, то всех остальных — нелегкий труд и, по правде сказать, большая мука. Бердяев универсален, тогда как мышление других — принадлежность давней эпохи, и, не зная эпохи, ее реалий, идей, языка, трудно проникнуть в суть. Вот, к примеру, Владимир Соловьев определяет смерть как «уничтожение подкладки высшей психической деятельности человека», и поди пойми, что обозначает здесь подкладка и почему выделена только психическая деятельность.

Смерть у Владимира Соловьева антитеза не жизни вообще, а животворному чувству любви. «Неизбежность смерти и пустота нашей жизни, совершенно несовместимы с тем повышенным утверждением индивидуальности своей и другой, которое заключается в чувстве любви.

Это чувство, если оно сильно и вполне сознательно, не может примириться с уверенностью в предстоящем одряхлении и смерти любимого и своей собственной». Но в пространство любви отсутствуют такие категории как старость или одряхление, а уж уверенность в предстоящем одряхлении — вовсе нонсенс, ибо любовь воображает себя вечной и это, пожалуй, единственная возможность для человека ощутить сопричастность к вечности. Далее, по Соловьеву, «любовь есть начало просветления и одухотворения индивидуальности, своей и чужой, и она требует сохранения ее как таковой, требует вечной юности и бессмертия этого определенного человека». Любовь никогда ничего не требует, она все, что нужно, берет без спросу.

Неизбежность смерти, согласно Соловьеву, несовместима с истинной любовью, а бессмертие — с пустотою нашей жизни.

Образцы великолепного воспроизведения пустоты и безнравственности — это «Анна Каренина», «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната». Соловьев безжалостен к их героям. «Для такой жизни смерть не только неизбежна, но и крайне желательна: можно ли без ужасающей тоски даже представить себе бесконечно продолжающееся существование какой-нибудь светской дамы, какого-нибудь спортсмена или карточного игрока». Помимо всего прочего, умиляет определение какой-нибудь: выходит, если часть светских дам и спортсменов имеют право на существование, то карточные игроки, по мысли Соловьева, все без исключения подлежат немедленной эвтаназии. Лишь накануне собственной смерти Владимир Соловьев признал, что «смерть есть крайнее зло».

Антитеза смерти, по мысли Василия Розанова, есть рождение. Почитая за грех то, что связано с рождением, человек из существа бессмертного превращается в смертного. «Как только человек подумал, что в рождении — грех, испугался его, застыдился: сейчас же святость и славу он перенес в могилу и за могилу и поклонился смертному и смерти». Василий Розанов тоскует о временах дохристианских: «Люди радовались рождению детей как участников земного своего блаженства. И о смерти они не скорбели, ибо смерть, даже безболезненная, есть уход, сокрытие».

Можно сказать, Розанов — истинный даос. Когда у китайского мыслителя Чжуан-цзы (369-286 гг. до н. э.) умерла жена, вместо того, чтобы оплакивать жену, он запел. В ответ на упреки философ заметил, что плакать не от чего, все закономерно, сначала не было жены, потом она родилась, обрела ци, затем ци рассеялось, плакать и причитать по этому оводу — значит, не понимать жизни. Вечный кругооборот и взаимозаняемость форм жизни — основной концепт даосизма.

Вот и Розанов о том же. Рождение, по его убеждению, символизирует победу над смертью, вечное цветение жизни. Возражая против подобного взгляда на смерть, Бердяев справедливо замечает, что он связан «со слабым чувством и сознанием личности, и рождение неисчислимого числа поколений не может примирить со смертью хотя бы одного человека».

И вот что еще примечательно в эссе Александра Изгоева и на что редко обращают внимание современные исследователи. Девиз — Иди и умирай! — когда он удел немногих, по его мысли, имеет отчасти положительное значение, поскольку держит избранных или тех, кто считает себя избранными, «на огромной нравственной высоте». Однако стоит подобный лозунг внедрить в массы, как это приводит «к тому, что в России и случилось: ко всей этой грязи, убийствам, грабежам, воровству, всяческому распутству и провокации».

Впоследствии «Вехи» были признаны пророческой книгой, но задача, которую ставит перед собой Александр Изгоев, шире, чем пророчество ужасов будущей революции. Он размышляет о «психическом состоянии русской интеллигенции», которая оказалась перед дилеммой «либо всей России суждено погибнуть», либо в самой интеллигенции «должен произойти коренной, всесторонний перелом».

«Смерть неизбежна, и надо учить людей встречать ее спокойно и с достоинством. Но это совершенно другое, чем учить людей искать смерти, чем ценить каждое деяние, каждую мысль с той точки зрения, грозит ли за нее смерть или нет». Вывод, к которому приходит Изгоев, ортодоксален и одновременно спорен — «В этой повышенной оценке смерти не скрывается ли своеобразны страх смерти?». По нашему разумению, следует отличать тех, кто идет на смерть, от тех, кто вдохновляет на смерть.

Александр Изгоев категорически отказывается уподоблять первых русских революционеров христианским мученикам. По его мнению, «душевный тип тех и других совершенно различен». Автор обращает внимание на то, что «среди христианских мучеников было много людей зрелого и пожилого возраста, тогда как среди русских революционеров, кончающих жизнь на эшафоте, люди, перешагнувшие за 35-40 лет, встречаются очень редко». Так или иначе, революционная идеология, в представлении Александра Изгоева, отлична от христианской морали, которая учила человека «спокойно, с достоинством встречать смерть». При этом автор признает, что в христианстве тоже «пробивали дорогу течения, побуждавшие человека искать смерти во имя Христово». Но отцы церкви справедливо полагали, что ими движет грех гордыни, и обличали в высокомерии тех, кто ищет смерти.

В общем невысокого мнения Изгоев о русской интеллигенции, которой заигрыванье с левыми идеями помешало создать серьезную культуру. Но меня в данный момент не интеллигенция интересует, а что автор полагает о смысле смерти. И он, надо признать, не разочаровывает. «Христианство создало серьезную культуру, потому что условием загробного блаженства ставило не только непостылую кончину, но и праведную хорошую жизнь на земле». Революционера, замечает Александр Изгоев, странно было бы утешать «жилищем на небесах». Спустя сто лет мир оккупируют исламские экстремисты, которые будут сеять смерть ценой собственной жизни ради обещанного им жилища на небесах. ****

Источники:
Русская философия смерти
Искусство и развитие личности — от философии и психологии до науки и авангарда.
http://www.etheroneph.com/gnosis/71-russkaya-filosofiya-smerti.html
Философия смерти
Философия рассматривает смерть с точки зрения осознания смысла смерти как завершающего этапа человеческой жизни. Перед лицом смерти человек способен понять и оценить прожитую жизнь, наметить
http://studbooks.net/532252/filosofiya/filosofiya_smysle_smerti
Философия смерти
Однако, каждый умирает в одиночку. Поэтому (если он не Сократ) его пронизывает страх. Страх — один из главных врагов человека. Он мешает ему быть человеком в последние мгновения жизни, нарушает
http://www.proza.ru/2012/04/18/1193
Философия смерти
Можно понять, почему протоирей Сергий Булгаков написал книгу «Жизнь за гробом», а Елена Блаватская — «Смерть и бессмертие». Отец Сергий, само собой, верил в загробную жизнь, а Блаватская — в астрал, где поселяются души умерших. Ничего удивительного нет и в том, что Зигмунд Фрейд написал книгу «Мы и смерть. По ту
http://filosofia.ru/filosofiya-smerti/

COMMENTS