Ловец душ

Ловец душ

Орот Дан, дракон зимней ночи.

У древнего раскидистого дуба он остановился поправить сумку на плече и, немного подумав, снял с головы черную повязку и помахал ею в воздухе. Капля пота стекла со лба по белому шраму, тянувшемуся от переносицы до скулы. Загрубевшей рукой он откинул со лба длинные, выгоревшие до белизны волосы и, глубоко вздохнув, повязал широкую полоску ткани на голове. «Жара. стоило ли тебе, Эрик, выбираться из ада Палестины, чтобы угодить в пекло Англии», — пробормотал шотландец и двинулся дальше.

Рыжая тропа вильнула и убежала между двумя деревьями, ветви которых так переплелись, что стало похоже, будто в самой чаще леса неведомые строители возвели настоящие крепостные ворота. Чем ближе подходил наемник к лесным воротам, тем неуютнее ему становилось. Не раз это предчувствие опасности спасало его от сарацинской стрелы или коварного удара в спину, но не в правилах у солдата отступать перед опасностью, и шотландец прошел между деревьями.

Лесной прохладный ветерок, овеявший лицо, не удивил его, но в пятидесяти шагах на маленькой золотой скамейке сидел рыцарь. Вот уж кого не ожидал увидеть в этой лесной глуши шотландец, так это настоящего рыцаря с гербом, да еще и без свиты или оруженосца. В доспехах благородного сэра присутствовали только красные и черные цвета, щедро разбавленные золотом. Такие яркие краски легко разглядеть даже с расстояния в милю. Ноги наемника продолжали отсчитывать шаги, но чем ближе он подходил к незнакомцу, тем холоднее становился воздух.

Рыцарь продолжал сидеть на своей скамейке, опираясь локтями о колени, и спокойно смотрел на приближавшегося шотландца. Он даже не потянулся к мечу в черно-красных ножнах, прислоненному к дереву. Он просто сидел и преспокойно ждал, когда наемник подойдет ближе. Предчувствие опасности не покидало Эрика, оно билось внутри, как птица в силках, а когда он подошел к рыцарю вплотную, его обдало могильным холодом. Такой холод сковывает кровь в жилах и отнимает способность ходить. Все усилие воли понадобилось шотландцу, чтобы сделать следующий шаг, он уже хотел пройти мимо, но.

— Стоит ли так спешить домой, сэр Эрик О’Конор. Может, разделте со мной трапезу, — проговорил рыцарь, показывая асбестовой рукой под ноги наемнику. Шотландец посмотрел перед собой. И. о, дьявол. Перед ним на расшитой золотом скатерти стояли всевозможные яства. Он мог поклясться на библии, что мгновенье назад, ничего этого не было. Ни пурпурного вина, искрившегося в хрустальном запотевшем кувшине, ни нарезанного румяного каравая, ни фруктов, ни поджаристого поросенка. Эрику стало не по себе.

— Присаживайтесь. Идете вы издалека, да и путь ваш не близкий, — нарушил неловкое молчание рыцарь.

Вначале шотландец не расслышал голоса, но теперь его даже передернуло от голоса незнакомца. В сущности, можно ли назвать голосом тот звук, который выходит, когда пять, десять или сто человек говорят одну и ту же фразу синхронно. В голосе рыцаря звучали мужские, женские, детские и старческие тембры, и все это одновременно. Это было безумием, да, конечно, но безумие было таким реальным. Пальцы шотландца побелели, стискивая сталь шлема, он шумно прочистил горло.

— Прежде чем принять ваше приглашение, благородный сэр, мне хотелось бы узнать, кому я должен быть благодарен за столь любезное приглашение?

— Вам обязательно нужно знать? Ну, тогда … Бальмонд Эрвин Седрик. Я вассал правителя столь могущественного, что слава короля Англии ничто в сравнении с ним, пыль у моих ног.

Эрик пристально посмотрел в глаза рыцарю и словно заглянул в глубину колодца ночью. “Каким холодом оттуда веет. Ну да ладно», — подумал шотландец, сбросил с плеча сумку и присел на траву.

— Не стоит стесняться. Угощайтесь. Когда еще удастся вот так вкусно поесть. В двадцати милях пути отсюда нет ни одного постоялого двора, — так говорил сэр Бальмонд, разливая вино по золотым кубкам и разрезая поросенка.

— Мы ведь равны, сэр Эрик. Ведь не далее, как сто дней назад вы пожалованы в рыцари его Высочеством королем Ричардом.

— Послушайте, сэр Бальмонд. Вы проявляете удивительную осведомленность обо мне, откуда, позвольте спросить, вам все известно?

— Мне многое о вас известно, но всему свое время, вино и жареные поросята не любят ждать.

Эрик поднял кубок, в котором лениво колыхалось прохладное вино, и произнес:

— За чудесное знакомство и славу Шотландии.

— Хорошо, я согласен.

Наемник ел медленно, проявляя чувство приличия, но его глаза скользили по фигуре рыцаря, замечая мельчайшие подробности. Огненный кафтан мантия с треугольным гербом на груди скрывал черный хауберк. В котомке у Эрика тоже лежала кольчуга, но короткая, именуемая «гоберк». Кольчуга с капюшоном, перчатками и чулками была ему не по карману. Рыцарь, одевающий хауберк, несомненно, богат.

Шпоры в форме пятиконечной звезды сияли маленькими солнцами. Глухой черный шлем с изогнутыми рогами и красным гребнем лежал в траве рядом с большим треугольным щитом. Поле щита разделяла золотая горизонтальная черта, одна половина которого была красная, другая — черная. В центре переливалась пятиконечная звезда в круге, и никакого девиза.

Но больше всего поражало лицо. Оно было бледное, как у трехдневного покойника, с правильными и мелкими чертами. Волосы цвета вороньего крыла придавали лицу естественную жестокость. Руки холеные и такие же мертвенно бледные. Казалось, они не ведали меча, но шотландец, почему-то, не сомневался, что нет равных этому рыцарю в поединке.

Сэр Бальмонд терпеливо ждал, когда его гость закончит трапезничать, и не мешал ему разговорами. Он только маленькими глотками пил вино из своего кубка и смотрел, как сэр Эрик поглощает пищу.

Наемник разобрался с поросенком, допил вино и вытер ладони о кожаные штаны. Тщательно обтер нож и, засунув его в сапог, выжидающе посмотрел на рыцаря.

— Я вижу, вы готовы меня выслушать, — проговорил сэр Бальмонд, ставя пустой кубок на скатерть.

— С нетерпением, благородный сэр.

— Пусть вам не покажутся странными и оскорбительными мои слова, но вы задержались на этом свете, милейший сэр О’Конор.

Рука шотландца сама нашла рукоять меча. Эрик продолжал смотреть на рыцаря, прищурив серые глаза. Сэр Бальмонд холодно улыбнулся и облокотился спиной о дерево.

— Ну-ну, я же просил вас не нервничать. Да вам меня и не одолеть в поединке.

Он щелкнул пальцами, и меч вылетел из ножен, метнулся к хозяину, как послушная гончая, и упал в ладонь.

— Нечистая сила. Вы пособник дьявола, сэр Бальмонд.

— Вы правы. Я ловец душ и служу самому властелину тьмы, куда там до него королю Англии или Шотландии.

Демонстрация превосходства не заставила Эрика убрать ладонь с оружия и не повергла в ужас. Наоборот. Он вытащил меч из ножен, положил его поперек живота, и прилег на траве, опираясь на локоть.

— И что же слуге сатаны нужно от меня, бедного шотландца? Вряд ли те сорок золотых монет, которые находятся у меня в кошельке. Замок моих предков находится в руинах, покрытых мхом.

— Ничего материального мне от вас не нужно, сэр О’Конор, и не пытайтесь спрятаться от правды. Вам ведь известно, что мне нужно. Ваша душа.

— Под этой старой курткой спрятан крест и смелое шотландское сердце. Неужели вы, сэр Бальмонд, могли подумать, что я продам свою душу дьяволу.

— Конечно, благородный сэр Эрик. Просто мне не хочется ждать еще пару лет, прежде чем вы решитесь на подобное.

Слова ловца душ изумили шотландца. Он удивленно посмотрел на сидящего перед ним и вдруг сел и расхохотался. Наемник смеялся, хлопая себя по колену, не обращая внимания на то, с какой холодной снисходительностью смотрит на него слуга Сатаны.

— Клянусь головой сарацина, чуть не проткнувшего меня своей пикой, это была славная шутка, сэр Бальмонд.

— Увы, мой храбрый друг, я не шутил и готов доказать это.

Веселость шотландца как ветром сдуло. Он уставился на рыцаря, в глазах того горел недобрый огонь, но, все же, что-то мешало ему полностью поверить в сказанное.

Эрик вскочил. Острие клинка уперлось в грудь сэру Бальмонду. А ловец душ продолжал улыбаться. Его вера в свою неуязвимость охладила шотландскую ярость.

— Не стоит так волноваться, эти события уже в прошлом, все до единого. Меня интересует твоя.

— Если все сказанное — правда, то ты мог бы получить мою душу и без этой исповеди.

Шотландец метнул взгляд на ловца душ и вложил меч в ножны. Он сложил руки на груди и через кожу куртки ощутил рельеф выступающего креста.

— Я не верю тебе, но меня теперь больше интересует другое. Почему ты не можешь получить мою душу без моего согласия. Душа наемника самая грязная и убивал я не меньше, чем другие. Любому наемнику заказано теплое место в преисподней. Так почему ты не можешь получить мою душу? А?

И первый раз в глазах ловца душ мелькнуло что-то похожее на недоумение. Он уже собирался предъявить последние доказательства и, наконец-то, завладеть всем, что ему причиталось, но. Эрик отмахнул рукой и криво усмехнулся.

— Неужели пилигрим был прав. Спасая его, я спас свою душу. Шотландский наемник, убивший стольких людей, что если всю их кровь вылить в яму, то я смогу там захлебнуться. Пусть господь будет милостив к тебе, пилигрим, твое благословение спасло мою душу.

Эрик поднял глаза на ловца душ и улыбнулся еще шире. Лицо слуги Сатаны исказила гримаса ужаса, и куда только исчезла былая надменность и холодность. В игре, где правила устанавливает не человек, его переиграл какой-то наемник. Не бродячий философ, а солдат, постигший лишь искусство убивать. Это было обидно.

— Ты лжешь, ловец душ, моя семья жива.

— Конечно, я не раскрыл тебе всех карт, но все сказанное мной — правда. И твоя душа будет принадлежать мне. Иди. Иди домой, там тебя ждет боль. Когда я тебе понадоблюсь, позови. Я приду, чтобы подписать договор.

Ловец душ встал с золотой скамейки, начертил в воздухе огненный знак и растаял.

Эрик подобрал с земли котомку и, улыбаясь, пошел дальше.

Прохлада исчезла вместе с сэром Бальмондом, а вместе с прохладой и веселость шотландца. В его голове засели последние слова слуги Сатаны: «Я приду, чтобы подписать договор». Странно, он говорил с такой уверенностью, что в его слова невозможно было не верить. Эрик попытался не думать об этом, но не мог. Даже осознание того, что до его родного поместья всего день пути, не могло избавить его от мрачных мыслей. Предчувствие опасности также не покидало его. Он уже не насвистывал шотландские баллады, а просто шел. Молча. Весь остаток дня.

Неслышно на мягких кошачьих лапах подкралась ночь. Ожил лес. Защебетали птицы, зашуршали в траве мелкие зверюшки, затрещали сверчки. Эрик нашел удобное место у старого дуба возле ручья и устроился на ночлег. Наскоро закусил сушеным мясом и черствым хлебом, запил все это водой. Затем достал теплый, но местами протертый плащ. «Да, обед ловца душ был куда сытнее. Ну да, что бог послал», — усмехнулся шотландец, блаженно растягиваясь на траве. Положив под голову котомку, Эрик отстегнул меч и положил его рядом. Укрывшись плащом, О’Конор тотчас же заснул, настоящий солдат всегда использует свободное время для сна.

Ночью Эрик несколько раз просыпался, хватаясь за меч. Ему снился ловец душ, он смеялся, корчил рожи, постоянно повторяя: «Я приду подписать договор».

Измученный за ночь, шотландец проснулся еще до восхода солнца и поспешил дальше, не тратя времени на еду. Он спешил, отсчитывая своими шагами время. Теперь каждый его шаг приближал желанный час радостной встречи. То-то будут рады сестры и старушка-мать его возвращению.

Предрассветный сумрак развеял новый день, как две капли похожий на предыдущий. Солнце пылало так, будто поставило себе задачу выжечь всю землю. В полдень все живое попряталось кто куда, и только наемник с завидным упорством продолжал свой путь. Иногда он останавливался, отпивал воды из пузатой фляжки и шел дальше. Туда, где за холмами, в горной долине, у развалин старого замка пряталось маленькое селение.

Все имеет свой финал, заканчивалось и путешествие шотландца. Он поднялся на крутой холм, поросший густой травой, и взглянул вниз. Именно с этого холма в детстве он с друзьями наблюдал за деревней, мечтая о богатстве и славе. Эрик задержался на макушке холма и по заросшей тропинке пошел вниз. Чем ближе он подходил, тем больше его беспокоила тишина, которую изредка нарушал собачий вой, полный тоски.

Шотландец уже не шел, а бежал, придерживая рукой длинный меч и тяжелую котомку. Он слетел к подножью холма в одно мгновенье и остановился у покосившихся ворот.

Обгоревшие бревна частокола торчали, как гнилые зубы великана. Сожженные дотла дома с черными от золы и вросшими в землю стенами. Теперь они стали продолжением развалин старого замка, нависающего изуродованной рукой над останками деревни. На закопченной часовне сидели вороны, и некому их было согнать. Однако не все дома были сожжены, у двух лишь провалились крыши. Словно в огромную могилу вошел Эрик в деревню. Из одного дома вышла собака — огромный волкодав. Шерсть на нем свалялась и висела лохмотьями. Увидев человека, волкодав оскалился и зарычал. Эрик вынул из котомки кусок сушеного мяса и протянул псу.

— Ну, друг, иди сюда, ты уже долго не ел, подойди, поешь. У меня теперь нет никого роднее тебя.

Волкодав, за долгое время забыв человеческий голос, завилял хвостом, узнав родную речь. Он не понимал слов, но шотландскую речь впитал с молоком матери. Шотландец — значит друг. Пес медленно подошел и, осторожно, взял предложенное мясо. Эрик смотрел, как волкодав с жадностью глотает пищу, давясь большими кусками. И перед его глазами вставал рассказ ловца душ.

Волкодав доел мясо и ткнулся мокрым носом в щеку шотландца. Эрик вздрогнул и, погладив пса, встал.

— Если бы ты мог говорить, ты рассказал бы мне, что же здесь произошло. Идем, друг. Я должен взглянуть на кладбище.

Он пошел по деревне до закопченной часовни, на крыше которой хозяйками сидели вороны. О’Конор вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул, пес, стоящий у его ног, хрипло залаял. Вороны шумно загомонили и, поднявшись в воздух, закружили над часовней, возмущаясь наглости человека. Эрик свернул налево и спустился к реке, где находился последний приют жителей деревни. Волкодав трусил за ним, стараясь не отставать.

Эрик сразу же увидел могилы своих родичей, по обычаю О’Коноров хоронили отдельно. Два поросших травой могильных холма рядом с одним, насыпанным недавно. Он подошел к ним, упал у могилы матери и обнял ее. Пес, чувствуя горе человека, тихо поскуливая, лег рядом и положил голову на лапы. Так они лежали долго, волкодав — тихо постанывая, шотландец — молча. Нет, он не плакал, за время службы он потерял способность стенать о мертвых. Как бы ни тяжела была утрата, он только сильнее сжимал зубы, пытаясь сдержать ярость бессилия. Что он может сделать? Он не Господь, чтобы воскрешать мертвых. Мертвое тело во власти потусторонних сил. Потусторонние силы? Ловец душ.

Эрик поднялся с земли и посмотрел на деревню. Пальцы сами сжались в кулак, комочки земли скатились с ногтей. «Будь ты проклят, ловец душ», — шотландец нащупал на груди серебряное распятье и потер его между большим и указательным пальцами. Затем осторожно зажал в кулак и правой рукой вытащил меч из ножен. «Прости, Господи. Когда-то ты умер за грехи наши, принимая муки на кресте. Ты должен понять меня. Ты простил мне грехи мои, очистил душу, но я не могу жить так — зная, что нет на этом свете людей достойнее меня. Я выбрал свою участь и эту чашу выпью до дна. Прости меня, Господь мой, … прости».

Эрик рванул распятье, тонкая цепочка не выдержала грубого напора и лопнула. Он раскинул руки в стороны и завопил, выплескивая боль и ярость. Низкий вой пса то сливался воедино, то расходился с голосом человека, нагоняя еще большую тоску.

— Бальмонд Эрвин Седрик, … ловец душ, ты нужен мне.

Шотландец не знал, придет ли тот, кого он звал, или нет, но он пришел. Ловец душ вышел из-за замшелого могильного камня и направился к наемнику. Одет он был так же, как и при первой встрече, только лицо было сокрыто забралом шлема, а черный меч висел на поясе.

— Я пришел подписать договор.

— А я здесь, чтобы продать свою душу.

— Я не понимаю тебя, человек.

— Не стоит со мной играть, ловец душ, ты читаешь мои мысли, как священник Библию.

— Не в моей власти воскрешать мертвых.

— Ты лжец, не далее, как вчера ты расписывал могущество своего повелителя — хозяина мертвых. Ну, что же ты раздумываешь, или моя душа не стоит того?

— Хорошо, договор будет составлен, но я не могу ответить за его точное исполнение.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не в моей власти воскрешать мертвых. Ты принимаешь такие условия, человек?

— Да, и … будь ты проклят.

— Я и так проклят.

Ловец душ расхохотался и кинул шотландцу свернутый в трубку кусок пергамента. Эрик поймал его левой рукой, на пальцах которой висело распятье. Он воткнул меч в землю и полоснул большим пальцем по клинку. Капли крови стекли по металлу и впитались в жирную землю. Шотландец развернул договор.

— Я, Эрик О’Конор, сын Брана О’Конора, добровольно продаю свою душу Сатане и подписываюсь в этом.

Ловец душ, хохотавший над ним, вдруг умолк и дико заверещал на разные голоса. Он увидел, как на голову шотландца излился с небес божественный золотой свет…

Третий день Равенна металась в чумном бреду. Она начинала то стонать, то дико хохотать, то хныкать. Мэрион не отходила от ее постели, даже, несмотря на страх за свою собственную жизнь. Она обтирала девочку мокрым полотенцем, по нескольку раз в день ходила к реке за водой. И это тогда, когда все селяне сидели за закрытыми дверями, и только священник имел смелость ходить по деревне. Он уже похоронил половину деревни, точнее похоронил то, что осталось после костра. Отец Патрик молился каждый день, вставая с колен лишь для того, чтобы посетить больных и проводить в последний путь умерших. Он сам копал могилы, сам отпевал, сам носил трупы, повторяя, как в бреду, только одно: «Все в руках Господа».

Мэрион не спала уже третьи сутки, бывает так, что даже материнские силы заканчиваются. Усталость смежила ей веки, и она заснула, не заметив, как маленькая Равенна затихла.

— Кто ты? — спросила девочка прозрачную фигуру, серебрившуюся в темноте.

Призрак подошел, и Равенна узнала в нем своего брата. Его распущенные волосы стягивала широкая лента, в руке он сжимал длинный меч, кожаная одежда излучала лунный свет. А главное, он улыбался, тепло и ласково.

— Эрик, я умерла? – испуганно прошептала она, и ее шепот показался ей криком. Призрак отрицательно покачал головой.

— Нет, сестренка. Умер я, а ты будешь жить. И чума уйдет из деревни. И все теперь будет хорошо, потому что я всегда буду рядом.

Эрик улыбнулся шире и, наклонившись к девочке, положил свою холодную руку ей на лоб. Равенна открыла глаза и повернула голову. Ее мать с почерневшим от усталости лицом сидела на скамейке и, прислонившись спиной к стене, спала.

— Мама, — этот шепот, тише шороха травы, разбудил женщину, и она, упав на колени у кровати дочери, разрыдалась. Сквозь слезы она смотрела на свое дитя и силилась понять, что та хочет ей рассказать. Мэрион наклонилась к самым губам девочки и услышала:

— Мама…мамочка… Эрик умер…

Женщина еще не успела полностью осознать услышанное, как в дверь заскреблись. Мэрион встала с колен и открыла дверь. На пороге стоял большой и грязный волкодав, его шатало от голода, а в зубах он держал кошелек с древним гербом О’Коноров. Ноги женщины подкосились, и она, судорожно цепляясь за косяк, осела на пол. Дрожащими руками она взяла кошелек и прижала его к груди.

А в одну из летних ночей жители замка и окрестных деревень собираются у подножья Сторожевого холма и, затаив дыхание, ждут. Ждут появления призрачного стража. Он появляется всегда в одно и тоже время на вершине холма. Он некоторое время смотрит сверху на долину, затем садится на траву и, опираясь подбородком о рукоять меча, замирает. Он сидит так до самого утра, а люди у холма молча ждут, когда первые лучи солнца озарят вершины гор. Тогда призрачный страж исчезнет и появится ровно через год. И следующим летом люди опять придут отдать дань своему защитнику.

Ловец Душ

«Ловец Душ. Повелители Ночи» Аарон Дембски-Боуден читать онлайн — страница 1

Сорок первое тысячелетие.

Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — Повелитель Человечества и властелин мириадов планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, и ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему. Даже в своем нынешнем состоянии Император продолжает миссию, для которой появился на свет. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его на бесчисленных мирах. Величайшие среди его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины.

У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы Планетарной Обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов. И много более опасных врагов.

Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить.

Забудьте о достижениях науки и технологии, ибо многое забыто и никогда не будет открыто заново.

Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, о взаимопонимании, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие да смех жаждущих богов.

Сыны мои, Галактика в огне.

Мы все свидетели последней истины: наш путь —

не путь Империума.

Вас никогда не омывал свет Императора.

Вы не несли Имперского орла.

И никогда его не понесете.

Облаченные во тьму,

Пусть вечно обагряет ваши когти

Кровь падшего Империума моего отца.

Во имя закланного божества — сражайтесь!

Сыны мои, и гнев несите к звездам,

Как мой штандарт. Как память обо мне.

Восстаньте, мои Повелители Ночи!

Быть сыном божества — проклятие.

Видеть то, что видел бог, знать то, что он знал.

Эти видения, это знание раз за разом разрывали его душу на части.

Его жилищем была келья, лишенная всяких удобств и годная лишь на то, чтобы оградить от внешнего вмешательства. Запертый в этом ненавистном святилище, сын бога кричал безответным стенам о тайнах грядущего. Решетка динамика древнего боевого шлема придавала его сдавленным воплям металлический, безжизненный оттенок.

Иногда мускулы его сводила судорога. Могучие пласты мышц и сухожилий сжимались вокруг твердых, как железо, костей, заставляя сына бога содрогаться и с хрипом втягивать воздух. Он не способен был контролировать собственное тело. Эти приступы могли продолжаться часами, и тогда каждый удар двух сердец мучительно обжигал нервы, проталкивая кровь сквозь сведенные судорогой мускулы. В те минуты, когда проклятый паралич отпускал и резервное сердце замедлялось и останавливалось, он приглушал боль, колотясь головой о стены темницы. Новая мука отвлекала его от видений, горевших по ту сторону зрачков.

Иногда это помогало, но ненадолго. Вернувшиеся видения оттесняли слабую боль, вновь омывая огнем его разум.

Сын бога, все еще облаченный в боевую броню, бился головой о стену, раз за разом вгоняя череп в сталь. Но, учитывая покрывавший голову керамитовый шлем и модифицированные кости скелета, его усилия причиняли больше вреда стене, чем ему самому.

Подвластный тому же проклятию, что привело его генетического отца к смерти, сын бога не видел окружающих стен. Он не замечал и потока данных, пробегающих по сетчатке, когда дисплей боевого шлема отслеживал и выцеливал углы кельи, петли запертой двери и прочие незначительные детали обстановки. В левой верхней части дисплея проматывались графики жизненных показателей. Там периодически вспыхивали предупреждающие сигналы: то два его сердца начинали биться слишком часто даже для нечеловеческой физиологии хозяина, то дыхание прерывалось на целые минуты, пока тело сковывал припадок.

Такую цену он платил за сходство с отцом. На такое существование обречен живой наследник бога.

Раб стоял у двери и прислушивался, считая минуты.

Крики хозяина, доносившиеся из-за темного закаленного металла, наконец-то утихли — по крайней мере на время. Раб был человеком, и чувства его оставались по-человечески ограниченными, однако, прижав ухо к двери, он смог различить дыхание господина. Отрывистый, резкий, свистящий звук, превращенный вокс-динамиками шлема в металлическое рычание.

Но, даже думая о другом, раб продолжал отсчитывать секунды, складывавшиеся в минуты. Это было легко: его приучили делать это инстинктивно, поскольку в варпе не работал как следует ни один хронометр.

Раба звали Септимусом, потому что он был седьмым. Шесть рабов до него сменились на службе у господина, и ни один из этих шести не числился больше в экипаже корабля «Завет крови».

Сейчас коридоры ударного крейсера Астартес почти пустовали. Безмолвное кружево черной стали и темного металла, сосуды огромного корабля, некогда кипевшие жизнью: по ним семенили сервиторы, спешившие по простым поручениям, и переходили из отсека в отсек Астартес. Здесь же сновали смертные члены команды, исполняя бесчисленные обязанности, без которых корабль не мог оставаться в строю. В дни до великого предательства тысячи душ именовали «Завет» домом — включая почти три сотни бессмертных Астартес.

Время изменило это. Время и войны, которые оно принесло с собой.

Коридоры были не освещены, но не обесточены. В ударном крейсере обосновалась умышленная чернота — тьма настолько глубокая, что она въелась в стальные кости судна. Темнота совершенно естественна для Повелителей Ночи, ибо все они родились в одном лишенном солнца мире. Для немногих членов команды, обитавших в «Завете», тьма поначалу была нежеланным спутником. Большинство раньше или позже привыкло. Они все еще нуждались в факелах и оптических усилителях, поскольку оставались людьми и не могли пронзать взглядом искусственную ночь, как их повелители. Но со временем они научились обретать во мраке спокойствие.

А затем привычка превратилась в крепкую связь. Те, чей разум не смирился с чернотой, впали в безумие. Им пришлось заплатить жизнью за неудачу. Остальные покорились и приспособились к невидимому окружению.

Септимус понимал больше, чем другие. Все механизмы обладали душой. Он знал это еще с тех пор, когда был предан Золотому Трону. Иногда раб заговаривал с пустотой, понимая, что тьма обладает собственной волей, выражением разума самого корабля. Двигаться сквозь чернильную темноту, наводнившую судно, значило обитать внутри души ударного крейсера Астартес, вдыхать ощутимую ауру вероломной злобы «Завета».

Тьма не отвечала рабу, но присутствие корабля вокруг успокаивало. Ребенком Септимус всегда боялся темноты. Этот страх так никогда по-настоящему и не прошел, и сохранять рассудок среди бесконечной ночи позволяла лишь уверенность, что черные, безмолвные коридоры не враждебны.

А еще он страдал от одиночества. Ему было трудно признаться в этом даже себе самому. Куда проще сидеть в темноте и беседовать с кораблем — пусть и не рассчитывая дождаться ответа. Иногда Септимус чувствовал себя бесконечно далеким от других рабов и слуг на борту судна. Большинство из них трудилось на Повелителей Ночи гораздо дольше, чем Септимус. От них его бросало в дрожь. Многие передвигались по кораблю с закрытыми глазами, ориентируясь в ледяных переходах по памяти, на ощупь и с помощью других чувств, о которых Септимус предпочитал не знать.

Однажды, во время недель затишья, предшествовавших очередной битве в очередном безвестном мире, Септимус спросил, что стало с шестью прежними рабами. Хозяин пребывал в уединении, вдали от боевых братьев, и возносил молитвы духам своего оружия и доспехов. Услышав вопрос, он устремил на Септимуса пристальный взгляд черных, как пустота между звездами, глаз.

А еще он улыбнулся. Хозяин редко улыбался. Голубые вены, проступающие под бледной кожей Астартес, выгнулись, подобно чуть заметным трещинкам в чистом мраморе.

Господин говорил мягко — как и всегда, когда на нем не было боевого шлема, — и все же в голосе его звучали глубокие, низкие обертоны.

— …был убит очень, очень давно. В сражении.

— Вы пытались спасти его, господин?

— Нет. Я не знал о его смерти. Когда это произошло, меня не было на борту «Завета».

Раб хотел спросить, попытался бы господин спасти Примуса, будь у него такая возможность, — но, по правде сказать, опасался, что уже знает ответ.

— Понимаю. — Слуга облизнул пересохшие губы. — А остальные?

— Тертиус… изменился. Варп изменил его. Я избавился от Тертиуса, когда он перестал быть собой.

Это удивило Септимуса. Хозяин говорил ему прежде о важности слуг, которые могли противостоять безумию варпа и оставаться незатронутыми скверной Губительных Сил.

— Он пал от вашей руки? — спросил Септимус.

— Да. Я проявил милосердие.

— Понятно. А что произошло с другими?

— Они состарились. И умерли. Все, кроме Секундуса и Квинтуса.

— Что стало с ними?

— Квинтуса зарубил Вознесенный.

У Септимуса кровь похолодела в жилах от этих слов. Он ненавидел Вознесенного.

— Почему? В чем была его вина?

— Квинтус не нарушил никаких законов. Вознесенный убил его во время минутной вспышки ярости. Выместил злобу на ближайшем живом существе. К несчастью для Квинтуса, ближайшим живым существом оказался он.

— А что случилось с Секундусом?

— О судьбе второго мы поговорим в другой раз. Что заставляет тебя расспрашивать о прежних слугах?

Септимус набрал в грудь воздуха, чтобы сказать правду, чтобы исповедаться в своих страхах и признаться в том, как он разговаривает с корабельным мраком, лишь бы отгородиться от одиночества. Однако судьба Тертиуса крепко засела у него в мозгу. Смерть по вине безумия. Смерть из-за скверны.

— Любопытство, — ответил раб хозяину, солгав в первый и последний раз за все время службы.

Звук тяжелых шагов вернул Септимуса к настоящему. Он отошел от хозяйской двери и перевел дыхание, вглядываясь во мрак коридора, откуда раздались шаги. Вглядываясь, но не видя.

Впрочем, Септимус знал, кто приближается. Они-то его видели. Они увидели бы его, даже спрячься он где-нибудь поблизости, так что бежать нет смысла. Они почуяли бы его запах и заметили тепловую ауру его тела. Раб остался на месте, мечтая лишь о том, чтобы сердце перестало колотиться так отчаянно. Они услышат и этот звук. Они посмеются над его страхом.

Септимус нажал на переключатель маломощного фонаря. Тусклое желтое свечение угасло, и коридор вновь погрузился в абсолютную темноту. Слуга сделал это из почтения к приближающимся Астартес, а еще потому, что не хотел видеть их лиц. Порой мрак облегчал общение с полубогами.

Собравшись, Септимус закрыл ставшие бесполезными глаза и сфокусировался на слухе и обонянии. Тяжелая поступь, но на идущем нет доспехов. Шаги слишком широкие для смертного. Шелест ткани: плащ или туника. И, отчетливей всего, аромат крови: терпкий, металлический и густой, настолько сильный, что щекотал язык. Это был запах самого корабля, только сконцентрированный, очищенный и усиленный.

Еще один полубог.

Один из родичей хозяина пришел навестить брата.

— Септимус, — раздалось из темноты.

Раб судорожно сглотнул, не доверяя своему голосу, но зная, что должен ответить.

— Да, господин. Это я.

Шорох одежды. Прикосновение чего-то мягкого к металлу. Неужели полубог гладит дверь, ведущую в покои хозяина?

— Септимус, — повторил второй полубог.

Его голос был не по-человечески низким, слова срывались на рык.

— Как там мой брат?

— Он еще не выходил, господин.

— Я знаю. Я слышу его дыхание. Ровнее, чем раньше… — Голос полубога звучал задумчиво. — Я не спрашивал у тебя, выходил он или нет, Септимус. Я спросил, как он.

— Этот припадок длинней, чем обычно, но хозяин замолчал почти час назад. Я считал минуты. Самый долгий спокойный период с того момента, как болезнь им овладела.

Полубог хмыкнул. С таким звуком сталкиваются две грозовые тучи. На секунду Септимуса пронзила тоска по прошлому: он не видел грозы — и даже не выходил под открытое небо — уже долгие годы.

— Поосторожней с выражениями, вассал, — сказал полубог. — Слово «болезнь» подразумевает проклятие. А мой брат и твой господин благословен. Он видит глазами бога.

— Прости меня, величайший.

Септимус уже стоял на коленях, низко склонив голову. Он знал, что полубог ясно видит в кромешном мраке его смиренную позу.

— Я лишь повторяю те слова, которые использует мой господин.

Последовала длинная пауза.

— Септимус, встань. Ты напуган, и это мешает тебе мыслить здраво. Я не причиню тебя вреда. Разве ты меня не узнаешь?

Это было правдой. Раб не умел различать голоса полубогов. В каждом ему слышалось низкое тигриное рычание. И лишь голос его господина звучал по-другому: львиный рык сглаживала мягкость. Септимус понимал, что дело скорее в многолетней привычке, чем в настоящем отличии, и по-прежнему терялся, пытаясь распознать других.

— Но я попробую угадать, если такова ваша воля.

Полубог изменил позу. Раздался шорох ткани.

— Думаю, вы лорд Кирион.

Снова минутное молчание.

— Как ты догадался, вассал?

— Потому что вы засмеялись, господин.

Ответа Септимус так и не услышал, но, даже несмотря на темноту, он мог бы поклясться — полубог улыбается.

— Скажи мне, — в конце концов произнес Астартес, — приходили ли сегодня другие?

— Лорд Узас был здесь три часа назад, лорд Кирион.

— Полагаю, удовольствия это тебе не доставило.

— И что же мой возлюбленный брат Узас здесь делал?

В тоне Кириона проскользнула несомненная нотка сарказма.

— Он прислушивался к словам моего господина, но сам не произнес ни звука.

Септимус вспомнил ледяной комок, подкативший к горлу, когда он остался в темном коридоре наедине с Узасом, слушая хриплое дыхание полубога и гудение его активированной боевой брони.

— На нем были боевые доспехи, милорд. Не знаю почему.

— Это не секрет, — ответил Кирион, — твой хозяин тоже все еще облачен в броню. Последний «припадок» случился с ним во время сражения, и мы не рискнули снять с него доспехи, чтобы не спугнуть видения.

— Я не понимаю, господин.

— В самом деле? Подумай, Септимус. Сейчас ты можешь слышать выкрики моего брата, но их заглушают динамики шлема и металлические стены кельи. Однако если кому-нибудь захотелось бы отчетливо услышать, о чем он кричит… Он выкрикивает пророчества прямо в вокс-сеть. Каждый, кто надел доспехи, может слышать его на наших коммуникационных частотах.

От этих слов Септимуса пробрало холодом. Он представил, как все полубоги на борту корабля часами слушают мучительные крики его господина. По коже раба побежали мурашки, словно его погладила сама тьма. Неприятное чувство, но какое именно — ревность, бессилие? Септимус не мог сказать наверняка.

— О чем он говорит, милорд? Что видится моему господину?

Кирион снова прижал ладонь к двери. На сей раз из его голоса исчез всякий намек на веселость.

— Ему видится то же, что виделось нашему примарху, — тихо ответил Астартес. — Сражения и жертвы. Бесконечная война.

Кирион был не совсем прав.

Он говорил так уверенно, потому что слишком часто имел дело с видениями брата. Однако на сей раз в пророчествах заклейменного воина проступила новая грань. Это обнаружилось девять часов спустя, когда дверь наконец отворилась.

Облаченный в доспехи полубог, шатаясь, вывалился в коридор и прислонился к противоположной стене. Его мышцы огненными канатами стянули оплавленные кости, но боль — не самое худшее. Он умел справляться с ней и делал это уже множество раз. Страшнее была слабость. Уязвимость. Эти ощущения пугали его своей непривычностью, заставляя обнажить зубы в зверином оскале.

Движение. Сын бога уловил движение слева от себя. Все еще ослепленный жестокой головной болью, сопровождавшей припадки, он повернул голову к источнику движения. Способность чуять добычу, усиленная, как и все его чувства, зарегистрировала привычные запахи: дымный оттенок приторно-сладких курений, мускусную вонь пота и металлический привкус спрятанного оружия.

— Септимус, — проговорил сын бога.

Звук его собственного голоса показался чужим, сорванным и хриплым, несмотря на динамики шлема.

Облегчение раба сменилось новой тревогой, когда он увидел, насколько ослаб его господин. Это было в новинку для них обоих.

— Вас не было с нами ровно девяносто один час и семнадцать минут, — сказал раб, информируя своего повелителя, как и всегда после припадков.

— Долго, — констатировал полубог, выпрямляясь в полный рост.

Септимус наблюдал, как его господин расправляет плечи, и не забыл отвести в сторону тусклый луч фонаря. На пол упало бледное пятно света. Достаточно, чтобы видеть, но коридор вокруг вновь погрузился в успокоительный мрак.

— Да, повелитель. Очень долго. Припадки становятся все длиннее.

— Так и есть. Кто приходил ко мне последним?

— Лорд Кирион, семь часов назад. Я подумал, что вы умираете.

— Какое-то время я и сам так думал.

Раздалось змеиное шипение декомпрессированного воздуха — это полубог снял свой шлем. В полумраке Септимус едва мог разглядеть тонкие черты хозяина и глаза, черные, как два смоляных озерца.

— Что явилось вам в видениях? — спросил раб.

— Темные предзнаменования и мертвая планета. Отправляйся в мою оружейную и займись приготовлениями. Я должен поговорить с Вознесенным.

— Приготовления? — Септимус заколебался. — Новая война?

— Всегда есть новая война. Но сначала мы должны кое с кем встретиться. С тем, кто необходим для нашего выживания. Мы отправляемся в путешествие.

Ловец душ

Список самых важных профессий, который обсуждается иногда людьми, не так уж и велик. К ним относят профессии президента, учителя, врача, спасателя, воина, земледельца. Спору нет, эти профессии заслуживают уважения, однако все они обладают одним существенным недостатком — их результаты со временем неизбежно сведутся к нулю. Как сказал русский философ Владимир Соловьев:

Смерть и Время царят на земле,

Ты владыками их не зови;

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви.

Когда-то время заберет в невозвратную мглу политиков, ученых, врачей, учителей, изобретателей, строителей, творческих работников, и самых простых людей. Библия предупреждает: в огненном вихре распадающегося мироздания исчезнет и наша голубая планета: «земля и все дела на ней сгорят» (2 Пет. 3:10). На всех делах людей проставлено Божье определение: «…народы трудятся для огня, и племена мучат себя напрасно» (Авв.2:13). С этим уже не спорят ученые. Правда, они утешаются, что это случится не скоро – через миллиарды лет.

Однако из этого правила есть исключение: существует одно дело на свете, важнее которого ничего нет, и результаты которого не исчезнут во веки веков – дело спасателей душ человеческих. Душа имеет величайшую ценность, несравнимую с сокровищами банков и музеев, и если ей не помочь, она наследует после разлуки с телом вечный ад. Никакими словами нельзя описать мучения души в этом месте всех ужасов. Вот почему профессия спасателей душ (или, по евангельской терминологии, ловцов душ) — самая благородная и самая востребованная профессия. И счастливы те, кто овладел ею!

То, что случилось в то утро на Генисаретском море, было мастер-классом Иисуса Христа по обучению апостолов азам святой науки спасения человеческих душ. В советской атеистической пропаганде выражение «ловцы душ» носило неизменно оскорбительный оттенок. Однако рыбакам-апостолам это сравнение выглядело похвальным. Раньше они ловили в озере рыбу на смерть, Христос же призвал их ловить души людей из океана смерти для вечной жизни.

Сколь огромная разница! Какой удивительный залог небесной радости! Христос учил, что «на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» (Лук.15:7,8). Спасенные люди будут благодарить своих благодетелей за их беспримерный труд. Желаете ли вы иметь участие в этом наиважнейшем служении? Желаете ли послужить спасению людей? Тогда прислушайтесь к евангельскому повествованию и воспитайте в себе с помощью Божьей необходимые качества ловца душ. Их, как минимум, четыре.

Однажды, когда народ теснился к Нему, чтобы слышать слово Божие, а Он стоял у озера Геннисаретского, увидел Он две лодки, стоящие на озере; а рыболовы, выйдя из них, вымывали сети. Войдя в одну лодку, которая была Симонова, Он просил его отплыть несколько от берега и, сев, учил народ из лодки.

Иисус любил Божье Слово и всегда с готовностью делился с народом Своими познаниями. Народ был захвачен удивительным изложением Писания и мог без устали слушать Его часами, а то и днями. Без всякой рекламы тысячи мужчин, не считая женщин и детей, находили Христа даже в пустынных местах и просили о Слове и только о Слове!

И в это утро люди искали не знамений и чудес, а наставления для бессмертных душ. Толпа все прибывала и прибывала, так что Христу пришлось отступать к воде, чтобы все желающие могли Его услышать… Вскоре из-за возросшего напора толпы, Господь принял решение проповедовать из Симоновой лодки, и люди продолжали с наслаждением внимать словам, несущим духовное возрождение и вечную жизнь.

Однако несколько человек, находившихся неподалеку, не слушали внимательно Божье Слово и они, как ни странно, являлись учениками Христа! Причины их невнимательного отношения к Слову Божьему ничем не отличаются от наших.

Ученикам мешала занятость. После продолжительной ночной рыбалки они должны были вымыть сети, чтобы они не закисли и не портились от прилипшей к ним подводной растительности, рыбной слизи и чешуи. К тому же, в грязные сети рыба идет гораздо хуже. Так что у апостолов была уважительная причина не слушать проповедь.

Но к этой причине присоединяется еще одна — плохое настроение. Мужчины были немало расстроены: без толку трудились всю ночь и не поймали ни одной рыбы! Такого еще никогда не было. Тут самая блестящая проповедь не пойдет в голову! Для Петра неудача была особенно горька: Господь подарил его теще 100% здоровье, и она, преисполненная желанием послужить Христу и Его ученикам, ожидала зятя с рыбой, а он должен явиться с пустыми руками. Какой позор перед тещей!

И наконец, усталость не располагала апостолов слушать Христа. Позади была бессонная ночь. Ученики тяжело работали, не смыкая глаз, и у них было только одно желание — свалиться в постель.

Однако эти причины в глазах Христа не оказались весомыми. Он попросил Петра отвлечься от работы и предоставить Ему лодку под кафедру. И вот тот же занятый, усталый и раздраженный Петр сидит в ней и слушает слово Христа. И, о чудо! Как аппетит приходит во время еды, так и во время слушания слова Божия стали отступать раздражение и горечь. Петр понял, что не работа, не успех и не благополучие сетей – самое главное в жизни. Он понял, что самое главное – слово Божие! Его нужно любить более всего на свете! Ему следует отдавать предпочтение.

И как может быть иначе, если Бог использует Слово для спасения и освящения людей? «Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности, да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен» (2Тим.3:16,17). Когда наступит день Пятидесятницы, Бог употребит апостола Петра для спасения тысяч душ. Если посмотреть его проповедь, то нетрудно заметить, что она, по преимуществу, состояла из комментариев на книгу пророка Иоиля, 15 и 109 Псалмы. Если бы Петр не знал Писания, как мог бы Дух Святой напомнить ему священные тексты? Как бы люди могли спастись? Ведь «вера от слышания, а слышание от слова Божия»(Рим.10:17).

Если вы желаете быть орудием Духа Святого в спасении погибающих, то любите слово Божие и познавайте его! И когда вы встретите человека, озабоченного состоянием души, Слово поможет ему уразуметь путь спасения.

Когда же перестал учить, сказал Симону: отплыви на глубину и закиньте сети свои для лова. Симон сказал Ему в ответ: Наставник! мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по слову Твоему закину сеть.

Все повеления Господа можно разделить на две категории: приятные и неприятные, желанные и нежеланные.

К сожалению, апостолу Петру не удалось оказаться безупречным в области послушания. Когда Иисус попросил его одолжить лодку, у него не было проблем с согласием: «Ты мне подарил здоровую тещу, неужели мне жаль дать Тебе на пару часов мою лодку?» Но стоило Христу повелеть Петру отплыть на глубину и закинуть сети для лова, как тот принялся возражать: «Мы ничего не поймали в самое благоприятное время суток, как же нам поймать в самое неподходящее – днем, да еще на глубине? Какой смысл засорять сети и снова их чистить? Я не спорю, что Ты хороший наставник, хороший плотник, но что касается рыбной ловли, то тут специалист — я. Но поскольку Ты просишь, из уважения к Тебе, по слову Твоему, закину сеть, и ты убедишься, что я был прав». Послушание Петра было половинчатым, в то время как оно должно быть, охотным.полными быстрым.

Как это похоже на нас! Когда Господь повелевает нам принять спасение по вере и надеяться на вечную жизнь или заповедует свершать вечерю в воспоминание Его голгофских страданий, когда просит подать чашу холодной воды страждущему, мы охотно выполняем эти повеления. Но что происходит, когда Он просит любить врагов, прощать до семижды семидесяти раз, повиноваться авторитетам, давать десятину? Вот тут и начинаются наши проблемы с послушанием: с чего это я должен любить злого соседа? Прощать строптивую жену? Повиноваться мужу? Жертвовать свои кровные? Один старец в далекое советское время, незнакомый с арифметикой, сокрушался: где уж нам десятую часть отдать — хотя бы пятую осилить!

Однако ловец человеческих душ должен беспрекословно выполнять приятные и неприятные повеления, иначе ему не стать орудием Духа Святого, как не стал им непослушный царь Саул, которого Дух Святой оставил навсегда. В мире духовном законы столь же действенны, как в мире физическом — Бог употребляет только послушных! Когда Господь повелел Филиппу идти в полдень на дорогу, которая пуста, послушный дьякон не стал перечить: что я буду делать на пустой дороге? Нет, он повиновался Господу, и результатом стало спасение министра финансов Эфиопии. Если вы желаете помочь людям, станьте послушными Богу людьми!

Сделав это, они поймали великое множество рыбы, и даже сеть у них прорывалась. И дали знак товарищам, находившимся на другой лодке, чтобы пришли помочь им; и пришли, и наполнили обе лодки, так что они начинали тонуть. Увидев это, Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный. Ибо ужас объял его и всех, бывших с ним, от этого лова рыб, ими пойманных; также и Иакова и Иоанна, сыновей Зеведеевых, бывших товарищами Симону.

Рыбаки — народ особенный. Они, словно дети, радуются хорошему улову и хвалятся им. Недаром говорится: «Самые широкие жесты у рыбаков». Однако здесь, вместо восторга от небывалого улова, всех добытчиков рыбы объял ужас, а Петр «припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный». Чем объяснить столь неадекватную реакцию?Почему апостол Петр признал себя недостойным находиться рядом с Иисусом Христом? Какие грехи вспомнились ему и навели на него страх? Разве он не был принят Христом и не был принят в ученики?

Петр осознал: он посмел заподозрить в некомпетентности Бога и пытался Ему доказать свою правоту! Его оценка Иисуса меняется кардинально: вначале он величает Его наставником, а потом именует Господом. Похожее состояние пережил некогда пророк Исайя, увидевший в храме славу Божию: «И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа» (Ис.6:5).

Настоящее смирение начинается с осознания себя непокорным и недостойным грешником, не заслуживающим общения с Богом. Мы должны раскаяться в том, что мерой истины для нас служило либо собственное мнение, либо мнение людей, мнение же Бога нас интересовало в последнюю очередь. Вот почему ничего, кроме смерти, мы не заслужили. Именно с этой точки начинается восхождение человека к вершине праведности.

Но как тяжело дается многим это откровение! Они раскаиваются во многих грехах, кроме самого главного – своеволия. Люди составили список семи смертных грехов и отнесли к ним гнев, блуд, чревоугодие, зависть, уныние, гордость, алчность. Однако на самом деле список смертных грехов намного длиннее. И если уж нужно возглавить его, то грех недоверия Богу должен быть на первом месте. Этот грех сделал грешниками святых Адама и Еву и наполнил землю всякими злодеяниями. Если мы желаем быть ловцами душ, нам необходимо постоянно подрезать в себе корень самомнения. Гордость ставит барьер во взаимоотношениях с людьми. Смирение располагает людей к общению и рождает взаимное доверие. А это очень важная составляющая успеха в благовестии.

Мой друг, немецкий пастор ХарольдГоргес, рассказывал о своем служении дикарям: «Они смотрели на меня, белого человека, снизу вверх – очень почтительно. Я был для них словно наместник Иисуса Христа. Однажды я поделился о своих проблемах, с которыми борюсь. Туземцы вытаращили на меня глаза: «Неужели ты такой же как мы? А можно тебя потрогать?» Как только он разрушил свой пьедестал величия, дверь в его дом перестала закрываться. Люди шли к нему с проблемами, зная, что он их поймет и не осудит, ибо сам борется с недостатками.

И сказал Симону Иисус: не бойся; отныне будешь ловить человеков. И, вытащив обе лодки на берег, оставили все и последовали за Ним.

Господь заверил Петра, что его жизненное призвание – спасать людей. Порывистый Петр и его друзья сразу поняли, насколько это лучше их прежнего занятия, и долго не думая, отдали себя Господу на служение. Другие евангелисты передают слова Христа несколько иначе: «Я сделаю вас ловцами человеков». Господь отвечает на полную посвященность Ему дарованием особой способности доносить спасительное евангелие.

Упомянутый мной ХарольдГоргес рассказывал поучительную историю про одного миссионера, прибывшего на один из Тихоокеанских островов спасать туземцев. Как и полагается, он открыл магазин, где продавался инвентарь, аптеку и церковь. Еще миссионер любил ананасы и попросил туземцев посадить ему огород. Ананасы растут долго – три года, и когда миссионер пришел собирать урожай, он не увидел на огороде ни одного ананаса! Рассерженный, он принялся отчитывать жителей деревни, но те и не думали сознаваться! Тогда миссионер перестал им продавать инвентарь и лекарства. Туземцы пришли в повинной: «Разве ты не знаешь закон джунглей: если моя рука сажала, то мой рот должен кушать»?!

Тогда миссионер предпринял еще одну попытку посадить огород. Он предупредил туземцев: «Я вам плачу деньги за работу, и поэтому, хотя ваша рука сажала, мой рот будет кушать ананасы!». Прошло еще три года. И снова, придя на огород в положенное время, миссионер не обнаружил там ни одного плода.

Разозленный на нечестивых туземцев, пастырь упаковал чемоданы и уехал в себе в Америку. Там он посещал церковь и считал годы, проведенные на миссии, потерянными. Однажды он слушал чтение слова Божьего, и оно сильно зацепило его. Проповедник читал: «Мои все звери в лесу, и скот на тысяче гор, знаю всех птиц на горах, и животные на полях предо Мною» (Пс.49:10,11). Служителя неожиданно пронзила мысль, что он далеко не все посвятил Богу. Мог ли Бог сказать о его жизни и огороде: «Это Мое?» И тогда миссионер попросил Бога простить его за недостаток посвященности и принял решение снова отправиться на остров.

Туземцы обрадовались возвращению миссионера, поскольку он вновь открыл и аптеку, и магазин и снова попросил их посадить ананасы. Проповедник учил людей евангелию, правда, никто так и не обратился к Господу, но он не унывал.

Наступило время сбора урожая, и, как в прежние времена, кто-то собрал урожай до прихода хозяина огорода. Однако миссионер как ни в чем не бывало, продолжал служить людям.

Как — то туземцы пришли к нему с вопросом:

— Пастор, расскажи нам, что с тобой случилось? Ты родился свыше?

— Да нет, я был давно рожден свыше – с пяти лет!

— Нет, ты нас не обманывай! Раньше ты говорил одно, а делал другое. Когда у тебя украли ананасы, ты ругался, закрыл аптеку и магазин и даже уехал от нас. А теперь, когда тебя снова обокрали, ты спокоен и продолжаешь служить нам. Что с тобой произошло?!

И тогда миссионер рассказал им о своем посвящении Господу и о том, что огород так же теперь не его, а Господень. Туземцы приуныли:

-Так что, мы, выходит, у Бога ананасы воровали?

— Выходит, что так!

— Вот почему у нас в последнее время много несчастий стало случаться! Бог нас наказывает за воровство с Его огорода! Что же нам делать, миссионер? Простит ли нас Бог?!

И тогда миссионер еще раз объяснил людям евангелие. И чудо: оно было принято! Деревня обратилась к Богу! И снова миссионер попросил туземцев об услуге. Они посадили огород с ананасами, и снова потянулись три года томительных ожиданий. Туземцы пришли к своему пастырю:

-Дорогой миссионер! Не следует ли напомнить Господу, что Его ананасы уже созрели? Вроде бы самое время их собрать!

И миссионер приглашает их всех устроить праздник жатвы с ананасами. Так чудесно благословил Бог его посвящение, сделав ловцом душ человеческих.

И закинули сети, и выбрали их на рассвете,

Но в глаза не блеснуло, смеясь, серебро чешуи,

И вздыхали, печалясь. Но Он рыболовам ответил:

«Вы не там, рыболовы, закинули сети свои».

И, надеждою грея, Он Симону рек и Андрею:

«На челне отплывите туда, где черна глубина».

И они поспешили, и снасти взметнув поскорее,

Взяли рыбы ловитвой до самого края челна.

Но сказал им: «Уловом вы чрево насытите снова,

От рождения к пище свои вожделенья свели,

Но бедны остаетесь и с самым богатым уловом.

Вы не там, рыболовы, закинули сети свои».

«Есть иное, безбрежное море людское,

Человеков ловцами я вас сотворю на пути.

Души, грешные души, захлестнутые суетою,

Будут вашим уловом, дабы вы смогли их спасти».

И внимали, направя стопы за пророком, за Равви,

И оставили лодки, и рыбу, и груду снастей,

Не мамоннызаради за Ним поспешали, не к славе,

А в пучину, а в волны чужих человечьих страстей.

Свои грубые снасти меняли высокою властью

На незримые сети: ловить не затем, чтоб убить,-

А сберечь, поднимая из бездн сатанинской напасти,

Души стольких заблудших и им как спасение быть.

И пошли бездорожьем, стезею указанной Божьей,

И учились у Равви, как Он просветлять и лечить,

И в судьбине тревожной с Учителем сделались схожи,

И почти невозможно их было теперь различить.

Ловцы душ

В оригинале: Ловцы человеков.

Из Библии. В Новом завете, в Евангелии от Матфея приведены слова, сказанные Иисусом двум рыбакам — будущим апостолам Петру и Андрею (гл. 4, ст. 18-19): «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы, и говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков».

Смысл выражения, которое широко вошло в литературную речь: это человек, «уловляющии души человеческие», завоевывающий сердца и умы, вербующий себе сторонников и т.д.

Например, в рассказе английского писателя Гилберта Кийта Честертона «Странные шаги» его главный герой — пастор Браун, найдя украденное столовое серебро клуба «Двенадцать верных рыболовов», говорит членам этого клуба:

«. Вот ваши серебряные рыбы. Видите, вы все же выловили их. А я — ловец человеков.

— Так вы поймали вора? — хмурясь, спросил полковник. Отец Браун в упор посмотрел на его недовольное, суровое лицо.

— Да, я поймал его, — сказал он, — поймал невидимым крючком на невидимой леске, такой длинной, что он может уйти на край света и все же вернется, как только я потяну».

Позже это выражение дало рождение другому — «ловцы душ», которое имеет обычно негативное значение и употребляется применительно к тем, кто пытается посредством различных психологических приемов, подчинить окружающих, превратить их в слепые, послушные орудия своей воли и т. д. (имеются в виду лидеры тоталитарных сект и прочие манипуляторы человеческим сознанием).

Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. — М.: «Локид-Пресс» . Вадим Серов . 2003 .

Список серий аниме InuYasha — Эта статья предлагается к удалению. Пояснение причин и соответствующее обсуждение вы можете найти на странице Википедия:К удалению/18 июля 2012. Пока процесс обсуждения … Википедия

Необъяснимо — Необъяснимо, но факт Необъяснимо, но факт Логотип программы Жанр Документальный сериал; Сериал, основанный на реальных событиях Ведущий … Википедия

Специальный корреспондент (программа) — У этого термина существуют и другие значения, см. Корреспондент. Специальный корреспондент  название цикла телепередач, выходящих на телевизионном канале «Россия 1» с 8 сентября 2002 года. Каждый выпуск посвящается актуальной проблеме,… … Википедия

Центр оздоровления и реабилитации «Надежда» — У этого термина существуют и другие значения, см. Надежда (значения). Также см. статьи о других людях с фамилией Антоненко. Это статья о неакадемическом направлении исследований … Википедия

Псевдохристианские религиозные организации — Ветви христианства Католицизм   Католическая церковь Римско католическая церковь Восточнокатолические церкви Старокатолики … Википедия

Белоомут — Посёлок городского типа Белоомут Флаг Герб … Википедия

Юровый промысел — зимний лов стерляди и осетра в ямах и глубоких местах, где эта рыба залегает с поздней осени. По Иртышу Ю. промысел в размерах, имеющих промышленное значение, производится на протяжении около 300 верст, между концом ноября и концом января. Лов на … Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона

помота?ть — 1) аю, аешь; сов., перех. или чем. разг. Мотать1 некоторое время. Помотать головой. ? Молча сунув руку товарищу, он помотал ею в воздухе. М. Горький, Жизнь Клима Самгина. | в безл. употр. Принимай вахту, Женя. Ух и помотает нас. Щербановский,… … Малый академический словарь

ЛОВЕЦ — ЛОВЕЦ, вца, муж. Человек, к рый занимается ловлей, охотой. На ловца и зверь бежит (посл.). Л. жемчуга (ныряльщик за жемчужными раковинами). Ловцы человеческих душ (перен.). | прил. ловецкий, ая, ое. Толковый словарь Ожегова. С.И. Ожегов, Н.Ю.… … Толковый словарь Ожегова

Источники:
Ловец душ
Орот Дан, дракон зимней ночи. У древнего раскидистого дуба он остановился поправить сумку на плече и, немного подумав, снял с головы черную повязку и помахал ею в воздухе. Капля пота стекла со
http://www.proza.ru/2001/07/12-06
Ловец Душ
Здесь вы можете читать онлайн книгу «Ловец Душ. Повелители Ночи» автора Аарон Дембски-Боуден читать онлайн — страница 1 и решить стоит ли ее покупать
http://knizhnik.org/aaron-dembski-bouden/lovets-dush-poveliteli-nochi/1
Ловец душ
Душа имеет величайшую ценность, несравнимую с сокровищами банков и музеев, и если ей не помочь, она наследует после разлуки с телом вечный ад. профессия спасателей душ самая благородная и самая востребованная профессия. И счастливы те, кто овладел ею!
http://ryagusov.ru/2398
Ловцы душ
В оригинале: Ловцы человеков. Из Библии. В Новом завете, в Евангелии от Матфея приведены слова, сказанные Иисусом двум рыбакам — будущим апостолам Петру и Андрею (гл. 4, ст. 18-19): «Проходя же
http://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_wingwords/1370/%D0%9B%D0%BE%D0%B2%D1%86%D1%8B

COMMENTS